/

Различия

Здесь показаны различия между двумя версиями данной страницы.

Ссылка на это сравнение

Предыдущая версия справа и слева Предыдущая версия
Следующая версия
Предыдущая версия
маретт_роберт_рейналф [2016/02/17 19:23]
viktor_barashkov
маретт_роберт_рейналф [2016/08/05 14:38] (текущий)
Строка 12: Строка 12:
 Маретт считал рудиментарную религию одной из форм опыта, принадлежащей к миру чудесного (wonder-world),​ от которого обыденный мир отделен достаточно четкой границей. Этот опыт чудесного имеет сдвоенную структуру,​ которую полностью определяют два элемента – табу и мана («Формула табу-мана как минимум определения религии»). Маретт считал рудиментарную религию одной из форм опыта, принадлежащей к миру чудесного (wonder-world),​ от которого обыденный мир отделен достаточно четкой границей. Этот опыт чудесного имеет сдвоенную структуру,​ которую полностью определяют два элемента – табу и мана («Формула табу-мана как минимум определения религии»).
  
-Он считал,​ что как магия, так и религия – все это виды сверхъестественного:​ «магия и религия принадлежат к одному и тому же разряду человеческих переживаний – одному из двух больших разделов,​ почти двух миров, на которые человеческий опыт на протяжении всей его истории был разделен. Вместе они принадлежат к сверхъестественному миру, области «икс» нашего опыта, области сумерек сознания» (Anthropology,​ p. 92).  И далее: «Говоря о сверхъестественном,​ к магии я отношу все отрицательные аспекты,​ а к религии – все положительные» (Anthropology,​ p. 92). При этом большое место в опыте дикаря занимает и сфера обыденного:​ «Мы должны признать тот факт, что для него [дикаря],​ как для нас, естественное – это нормальный,​ обыденный мир, хоть он и гораздо более ограничен по размеру,​ чем наш…. когда он поглощен ежедневными делами,​ и все идет хорошо,​ он беспечен и счастлив,​ как дитя» (Anthropology,​ p. 93).+Он считал,​ что как магия, так и религия – все это виды сверхъестественного:​ «магия и религия принадлежат к одному и тому же разряду человеческих переживаний – одному из двух больших разделов,​ почти двух миров, на которые человеческий опыт на протяжении всей его истории был разделен. Вместе они принадлежат к сверхъестественному миру, области «икс» нашего опыта, области сумерек сознания» (Anthropology,​ p. 92).  И далее: «Говоря о сверхъестественном,​ к магии я отношу все отрицательные аспекты,​ а к религии – все положительные» (Ibid. P. 92). При этом большое место в опыте дикаря занимает и сфера обыденного:​ «Мы должны признать тот факт, что для него [дикаря],​ как для нас, естественное – это нормальный,​ обыденный мир, хоть он и гораздо более ограничен по размеру,​ чем наш…. когда он поглощен ежедневными делами,​ и все идет хорошо,​ он беспечен и счастлив,​ как дитя» (Ibid. P. 93).
  
-Маретт выделял следующую главную функцию религии:​ «с точки зрения психологии,​ функция религии – возвращать человеку уверенность,​ когда она поколеблена кризисом» (Ibid. P. 94). В другом месте он уточняет:​ «она состоит в том, чтобы возвращать уверенность,​ когда человек растерян,​ слаб, напуган загадками этой жизни, вынужден противостоять им и побеждать их» (Ibid. P. 107). Однако Маретт для выяснения роли религии в жизни человека начинал с социологического (внешнего) рассмотрения,​ постепенно переходя к психологической (внутренней) ее роли и считал,​ что религия «имеет несколько,​ если не множество,​ причин в человеческой жизни и разуме» (Ibid. P. 104).+Маретт выделял следующую главную функцию религии:​ «с точки зрения психологии,​ функция религии – возвращать человеку уверенность,​ когда она поколеблена кризисом» (Anthropology. P. 94). В другом месте он уточняет:​ «она состоит в том, чтобы возвращать уверенность,​ когда человек растерян,​ слаб, напуган загадками этой жизни, вынужден противостоять им и побеждать их» (Ibid. P. 107). Однако Маретт для выяснения роли религии в жизни человека начинал с социологического (внешнего) рассмотрения,​ постепенно переходя к психологической (внутренней) ее роли и считал,​ что религия «имеет несколько,​ если не множество,​ причин в человеческой жизни и разуме» (Ibid. P. 104).
  
 Маретт исследовал искусство и религию не только современных «примитивных» людей, но и доисторического человека и считал,​ что «рудиментарная религия существовала среди древних в не меньшей степени,​ чем среди современных дикарей,​ и основные ее черты практически идентичны у тех и у этих» (The Threshold of Religion. P. 203). Говоря о вопросе интерпретации пещер, в которых обнаружены древние изображения,​ Маретт считает их доисторическими святилищами:​ «входя в эти пещеры,​ дабы воплотить свои надежды посредством священных образов,​ древний человек пересекал границу между обыденным миром и миром священным;​ и эти ритуалы,​ независимо от того, какие механизмы в них преобладали – заклинания или молитвы – были истинно религиозными,​ поскольку порождали состояние близкое к страху,​ превращая эти рисунки в удивительный источник мана» (Ibid. P. 203-204). Пути решения трудного вопроса интерпретации религиозных мотивов,​ которые могли привести людей в такие далекие места для совершения таинств,​ Маретт видел, во-первых,​ в сравнении всего того, что осталось от этой культуры позднего плейстоцена,​ и, во-вторых,​ отмечал,​ что «посильную помощь могут оказать и специалисты,​ изучающие жизнь современных нам дикарей… Для примитивного человека есть два мира: обыденный и священный. Всякий раз, когда ему требуется помощь в одном из них, он обращается к другому. Граница между ними обозначена очень отчетливо. Эту границу он пересекает обязательно ритуальным образом,​ уделяя особое внимание традиционным деталям в поведении;​ церемонии усиливают чувство,​ с которым он приближается к невидимому источнику духовной поддержки. Классифицируем ли мы эту практику как магию, или же как религию,​ мы все равно должны признать,​ что все искренние ритуалы в основе своей имеют одно общее чувство благоговейного страха» (Ibid. P. 218-220). Маретт исследовал искусство и религию не только современных «примитивных» людей, но и доисторического человека и считал,​ что «рудиментарная религия существовала среди древних в не меньшей степени,​ чем среди современных дикарей,​ и основные ее черты практически идентичны у тех и у этих» (The Threshold of Religion. P. 203). Говоря о вопросе интерпретации пещер, в которых обнаружены древние изображения,​ Маретт считает их доисторическими святилищами:​ «входя в эти пещеры,​ дабы воплотить свои надежды посредством священных образов,​ древний человек пересекал границу между обыденным миром и миром священным;​ и эти ритуалы,​ независимо от того, какие механизмы в них преобладали – заклинания или молитвы – были истинно религиозными,​ поскольку порождали состояние близкое к страху,​ превращая эти рисунки в удивительный источник мана» (Ibid. P. 203-204). Пути решения трудного вопроса интерпретации религиозных мотивов,​ которые могли привести людей в такие далекие места для совершения таинств,​ Маретт видел, во-первых,​ в сравнении всего того, что осталось от этой культуры позднего плейстоцена,​ и, во-вторых,​ отмечал,​ что «посильную помощь могут оказать и специалисты,​ изучающие жизнь современных нам дикарей… Для примитивного человека есть два мира: обыденный и священный. Всякий раз, когда ему требуется помощь в одном из них, он обращается к другому. Граница между ними обозначена очень отчетливо. Эту границу он пересекает обязательно ритуальным образом,​ уделяя особое внимание традиционным деталям в поведении;​ церемонии усиливают чувство,​ с которым он приближается к невидимому источнику духовной поддержки. Классифицируем ли мы эту практику как магию, или же как религию,​ мы все равно должны признать,​ что все искренние ритуалы в основе своей имеют одно общее чувство благоговейного страха» (Ibid. P. 218-220).